Небо в окне (миниатюра)

Маленький ребенок ходит по квартире, подходит к окну и видит небо. Много неба и чуть-чуть верхушки деревьев.
Небо бывает разным: голубым или бирюзовым, в перышках облаков, в намокшей вате туч. Иногда укрытым нежной пеленой, иногда ярким как солнечный день, а вечером темным, полным манящих звезд.

Маленький ребенок отходит от окна, идет в противоположный конец комнаты. И всё равно в окне -- небо. Всё так же много. И деревья приветливо помахивают кончиками ветвей. На ветвях то зелено, то жёлто, то капельки.

На прогулку ребенок выходит вместе со взрослым. Взрослый намного выше, и, когда ребенок заглядывает ему в лицо, лицо он видит на фоне неба. Неба и деревьев во весь рост. Вокруг много воздуха.

Но проходят годы, ребенок становится старше. В окне по-прежнему небо, но уже немного и улица. А небо немного ужалось, уступило часть места улице. Его самой высокой точки больше не видно, она где-то над бетонным козырьком. Особенно если смотреть с противоположного конца комнаты. Зато на улице много разного и интересного. Того самого, что можно видеть на прогулке, но под новым, неожиданным, углом.

И взрослый теперь не кажется таким уж высоким. Теперь его лицо -- на фоне ветвей деревьев и крыш домов, а небо сверху, как ему и положено.

Проходит ещё время, и вот ребенок уже не совсем ребенок. Небо в окне отошло на верхний план, а улицы стало много, и на ней всё время что-то происходит. Подросший ребенок гуляет теперь один, без взрослого. Улица из окна становится улицей под ногами. Вокруг много разных вещей, людей, а на фоне неба -- верхушки деревьев, стоит только поднять голову.

Время всё спешит, ребенок сам становится почти взрослым. Он уже не так часто подходит к окну. Если не подходить, из него видна только улица. А если подойти -- еще полоска неба. На улице почти взрослый ребенок смотрит вперед себя и видит дома, людей, стволы деревьев. Иногда под ноги -- видит асфальт, лужи, мусор и опавшие листья. Но небо никуда не ушло, оно всё там же, вверху, вместе с верхушками деревьев. Стоит только поднять голову.

Снова время, почти взрослый теряет частицу "почти". Он всё больше смотрит под ноги, чуть реже -- вперед себя и совсем забывает про небо. Хотя знает, что оно есть где-то там, над бетонным козырьком, в ветвях деревьев. Чтобы его увидеть, нужно поднять голову или хотя бы подойти к окну. И взрослому этого достаточно.

Взрослый выходит на прогулку с ребенком. Держит его за руку. Ребенок глядит снизу вверх, заглядывает в лицо взрослому. Он видит лицо на фоне неба и много воздуха. Он хочет стать таким же высоким, как взрослый, чтобы тоже доставать до неба. И не догадывается, что взрослый смотрит на него сверху вниз и видит землю. Землю и сухие листья.

Счастливый фермер

На западе зарозовело, - и из-под кромки облачности брызнул светом краешек солнечного диска. Весенний бриз донес запахи влажной земли, прошлогоднего навоза и тот легкий аромат новорожденных трав, что вызывает у романтика ощущение жизни, свободы и счастья. На неоперившихся еще ветках ближнего кустарника дрожали крупные капли. Пегая корова с заляпанным грязью боком (вероятно, тоже романтик) на минуту оторвалась от меланхоличного пережевывания очередной порции сена, повернула голову в сторону заката и, помедлив, издала протяжный рёв.

В ответ согбенная фигура, копающаяся поодаль, подняла голову и кряжисто произнесла: "Скоро, Пеструшка, скоро. Потерпи малость. Двадцать три минуты уж осталось". На фигуре были надеты ярко-синий комбинезон, оранжевая рубашка и кепка наподобие бейсболки с эмблемой на лбу. Крякнув напоследок, она (фигура, конечно) слегка вытянула руки вперед, как будто намереваясь поплевать на ладони, но плевать не стала, а вновь взялась за черенок и продолжила рыхлить участок, отступая на полшага после каждого рывка. Через два или три таких отступа фигура распрямилась, достала из нагрудного кармана пакетик с семенами и посыпала из него на только что вскопанную грядку. "Это у нас, стало быть, капуста", -- послышалось удовлетворенное бормотание.

Покончив с капустой, труженик, не теряя времени, отнес лопату к дощатому сараю, оставил ее под деревянным навесом и, крепко ступая, отправился к дальнему концу участка, где торчали сухие веточки прошлогоднего чеснока. Корова, к которой он теперь приближался, равнодушно наблюдала за его перемещением, продолжая жевать свою жвачку. Что-то скрипнуло под сапогом, и фигура в комбинезоне остановилась, внимательно поглядела под ноги, затем, наклонившись, подобрала засохшую веточку и потыкала ей рядом с собой. Результат ее, видимо, совершенно не удовлетворил, потому что она вдруг громко цокнула и покачала головой.

А в это время из небольшого кирпичного здания (невидимого с дальнего края) вышел рослый широкоплечий человек в массивной темно-серой кепке и сером же пальто. Выходя, он широко распахнул дверь, обитую дерматином, отчего в боковом окне качнулись занавески. Человек шагнул со ступеньки и уперся взглядом в огромную лужу, почти вплотную подступившую к крыльцу. С суровым лицом глянул на нее -- со стороны могло показаться, что сейчас он гаркнет: "Эт-то что за безобразие развели? Прекратить немедленно!" -- но вместо этого человек широко улыбнулся, потянулся во весь рост, так что хрустнули кости, глубоко вдохнул весеннего бриза и зычно пробасил: "Мать-природа, так ее!"

Выйдя во второй раз, уже в широких болотных сапогах, рослый попробовал было обойти лужу по краю, но чуть не поскользнулся в липкой грязи и, выругавшись, пошел прямо сквозь мутную воду. Навстречу ему из-за грубо сколоченной низкой ограды уже спешила фигура труженика в бейсболке.

-- Доброго здоровья, Николай Иванович!
-- Здорово, Степан. Каковы успехи на ввереном тебе участке?
-- Хлев вычищен. Морковь, капуста посажены. Сена, боюсь, до травы не хватит.
-- Ладно, привезу сенажа.
-- Пеструшке профилактическую вакцину вколоть надо.
-- Так что же ты не вколол?
-- Свежая нужна.
-- Ну, добро. Эту проблему решим. Еще что?
-- Опять кроты появились, Николай Иванович.
-- Сейчас? Весной-то что им надо?
-- Чеснок. Чеснок им надо. Здесь-то мало, а вот на приделе... Беспокоюсь я. Съездить бы посмотреть.
-- А без меня съездить не мог?
-- Распутица, Николай Иванович. Да и трактор того... подтекает. И мотор перебрать...
-- Вот что, ты мне тут голову не дури. Заводи трактор -- поехали! Чеснок мне сейчас вот так нужен, понял! Я на него, можно сказать, единственно только и уповаю.

Через десять минут отчаянно пыхтящий трактор выехал из просевших ворот здания с полукруглой крышей. Степан четкими движениями выкручивал руль то в одну, то в другую сторону, но трактор все равно скользил по глинистой почве как по льду. Поравнявшись с Николаем Ивановичем, Степан сбавил газу, и тот, схватившись за поручень, одним взмахом вскочил в кабину. Хлопнула дверца, и, выпустив струю черного дыма, трактор покатил по пригорку. Комья грязи разлетались за его спиной по обе стороны колеи, оставляя впечатление пенного буруна, словно то был не трактор, а моторная лодка. Корова с обычной своей флегматичностью провожала удаляюшееся транспортное средство, и лишь когда то скрылось за ближайшим холмом, коротко промычала.

Еще через десять минут изрядно уже заляпанный трактор (умудрившийся к тому же забросить комок грязной слипшейся травы на переднее стекло) подъехал к раскидистому дереву, возвышавшемуся на развилке, и лихо завернул вправо, объезжая могучую крону. Взору пассажиров предстал узкий участок земли клиновидной формы, тяготеющий к прямоугольнику из-за эффекта перспективы. Прямо от колеи начинались шеренги сухого чеснока, каждая чуть длиннее предыдущей, но метров через двадцать... земля была разрыта, и чесночные палки валялись в беспорядке, точно мертвые солдаты после кровопролитной битвы. От неожиданности Степан отпустил педаль, и трактор немедленно заглох.

-- Что за... -- начал Николай Иванович с повышением.
-- Вон там! -- Степан принялся судорожно выворачивать ключ зажигания. -- Их трое!

И правда, за пригорком, куда уходил участок, периодически выныривали головы каких-то подозрительных личностей в брезентовых капюшонах. Одна из них повернулась анфас, потом показались все трое разом, потом все трое разом исчезли. Трактор, наконец, зарычал снова и дёрнул по относительно сухой колее, медленно, но верно набирая скорость.

-- Мерзавцы! -- рявкнул Николай Иванович.
-- Не уйду-ут! -- недобрым голосом протянул Степан, с натугой удерживая руль.

Когда они выскочили на макушку пригорка, двое из серых личностей уже сидели в кузове грузовика в сотне метров впереди, а третья захлопывала дверцу кабины. Гонка началась.

Дороги разнообразием не баловали: жидкая грязь сменялась подсохшей, колея извивалась во всех направлениях, наподобие американских горок, лужи размером с небольшие озера проезжали, к счастью, стороной. Трактор обладал преимуществом в проходимости, но был на волоске от инфаркта; грузовик же, похоже, наоборот. Оба качались как пьяные и пробуксовывали в унисон. Места уже шли незнакомые, зато расстояние между машинами удалось сократить больше, чем вдвое! Из кузова пытались кидаться по трактору чесноком, но в том не преуспели.

Приборный щиток давно полыхал красным, однако ярость и азарт перевешивали всё. Николай Иванович лупил кулаком по раме, не замечая боли; Степан видел перед собой только грузовик, и лишь машинально поправлял локтем сползающую бейсболку. Из грузовика уже донёсся первый вопль отчаяния. Но вдруг дорога ушла влево и одновременно вниз. Грузовик подпрыгнул, со скрежетом ударился о дорогу и, завывая, продолжил движение. Но трактор... трактор вывернулся в воздухе под неестественным углом, грохнулся на задние колеса, в позу строптивого быка, потом сила инерции опрокинула его будто картонный коробок и протащила под гору. Через какую-то долю секунды смердящее пламя объяло трактор от радиатора до массивного заднего колеса, еще не отошедшего от бешеной гонки. Осколки стекол пролетели еще дальше, а некоторые докатились до самой низины.

***

-- О, Дед-Маздай! Вынырнул, наконец? С возвращением! *HI* Постой, а чего это ты такой серый? Ну-ка... что у тебя со статусом? Что случилось-то?
-- Сначала пожрать! Скажи-ка, где здесь ближайшая харчевня? Я устал и голодный как чёрт! *DEVIL*
-- Ха-ха! Накорми, напои, баньку истопи и спать уложи. :) Ценю твой юмор.
-- Не дури, Заец. Я еще и злой к тому же.
-- А что, _там_ не кормят? ;) Я-то, признаться, думал, насчет пожрать -- в реале это как-то нужнее...
-- Давай-давай. Между прочим, мозгу энергии требуется больше всего. И ты это знаешь. *SMART*
-- Знаю. Экстремалы в таких случаях отключают синхронизацию. Но ладно. Рассказывай уже. И расшарь свою сенсорную память, плиз.
-- Заец, ты же знаешь, я не любитель...
-- Давай-давай, не дури. :Р Тебе сейчас нужно этим побыстрее поделиться. Это я, Мартовский Заец, тебе говорю. :D Добро пожаловать на безумное чаепитие! *DRINK*

-- Да не в боте дело! -- горячился Дед-Маздай десятью минутами позже. -- Он стандартный, стандартнее некуда, я даже апгрейд не делал. Таких Степанов я тебе за полчаса десяток налеплю.
-- Мне без надобности.
-- Аватар я потерял, понимаешь! Самый любимый! Я ведь за этого Николай-Иваныча всю бета-карму себе слил. 320 юнитов, еще до эстимейта. Уникальный экземпляр, полностью персонифицированный, авторская работа... И вот на тебе!
-- Так... Бекапов ты, конечно, не делал. -- Мартовский Заец задумчиво разглядывал статус насыщения своего визави.

Дед-Маздай сокрушенно покачал головой.

-- Не то что бекапов -- даже семплов не осталось. Гарантия уникальности, говорили. Вот тебе и гарантия... А всё из-за этих засранцев! -- вскинулся он. -- Да я им... я на них... да чтоб они этим чесноком...
-- Стоп-стоп, Дед-Маздай. Брейк. Охладись. Скажи лучше, что за днкодер тебе аватара лепил? Ты к нему не обращался еще?
-- Пробовал. -- проворчал собеседник. -- Растворился он куда-то. Апдейтов месяц не было.
-- А как звали?
-- Ала Нин.
-- Знаю такого. Нативная женщина, между прочим. Траст-рейтинг неоднозначный, но секьюрити -- гуд. Ты, главное, не отчаивайся, еще не всё потеряно.
-- Ладно. -- Дед-Маздай был, как видно, отходчив. -- Не получится -- нового слеплю. Есть кое-кто на примете.
-- Вот и ладушки. Больше убытков никаких?
-- Трактор еще жалко. Раритетный всё-таки. Но это уже мелочи... Ох, ёжики!
-- Что еще? -- Мартовский Заец мгновенно переключил статус на "озабочен".
-- Пеструшка-то осталась без присмотра! Ей же давно в стойло пора. И стемнело небось уже там.
-- Ох, Дед-Маздай, ты опять за своё. -- благодушие вернулось к Мартовскому Зайцу вместе с малиновым статусом. -- И что ты нашёл в этой реальности? Торчишь там сутками -- а настоящая жизнь мимо проходит.
-- Знаешь что, Заец?! Сам ты...
-- Да нет, дело твоё, конечно. Но... как по мне, так нирвана честнее хотя бы. Ладно, иди, корми свою Пеструшку.
-- Ты... ты не прав, Заец. -- Дед-Маздай всё-таки совладал со своими эмоциями. -- Видишь ли, в чём дело. Мы, старые люди... А, чёрт! -- он отшвырнул коктейльный стакан, из которого только что отхлебнул. Стакан прокатился до края стойки, опрокинулся и, не долетев до пола, дематериализовался.
-- Что?
-- Да эти гады! Еще и издеваются! Украли чеснок, а теперь чесночные ароматы миксуют!
-- Смени смелл-провайдера, мой тебе совет. У нормальных такие инъекции режутся на раз.
-- Кстати, хотел спросить... Блокатор боли ведь можно отрегулировать, да?
-- Можно. Всё можно. -- статус Мартовского Зайца сменился на "доволен". -- Пойдем, покажу. И что бы ты без меня делал, Дед-Маздай, а?
-- Ну уж прямо...

-- Надо же, блокатор боли... -- пробормотал Мартовский Заец, телепортируясь вслед за Дедом-Маздаем. -- А интересно всё-таки, каково это -- быть в человеческом теле? Увидеть реал изнутри! Надо будет как-нибудь попробовать.

Европа за углом - 4

Она сидит в третьем ряду, у стены, одна за партой. Анжелка, что сидела с ней в прошлой четверти (и позапрошлой, кажется, тоже), вернувшись после болезни, отсела куда-то в район Камчатки – только Ася ее и видела. На дворе март, капель, солнечные брызги, а в кабинете жарко до духоты. Хоть бы кто-нибудь подсказал Арсению Львовичу открыть форточку. А может, Арсений Львович сам догадается? Он ведь такой умный и все понимает. И борода у него заступом.

Последнее, впрочем, к делу не относится. Ася приняла серьезный вид и повернула голову к противолежащему окну. Окно было большим, и в нем, разбитая на четыре сегмента, отображалась небесная полынья, в центре которой уходил куда-то в неопределенную даль реактивный самолет, оставляя на память о себе роскошный инверсионный след. Ася залюбовалась.

В соседнем окне, напротив учительского стола, с изрядно подтаявшей уже сосульки оторвалась очередная капля, брызнула о подоконник, и в тот же момент вошел Арсений Львович.

– Ну-с, граждане тунеядцы, оболтусы… Имею честь поздравить с наступлением весны.

Класс загудел. «И вас с наступлением!», «Ура, весна!», «А давайте в лес пойдем!»

– Как успехи в четверти?

«Хорошо!», «Отлично!», «Нормально!»

– Только у Фараонова по алгебре двойка нарисовывается.

– А ты молчи, поняла? За себя говори!

– Тише, тише! – Арсений Львович взмахнул обеими руками, желая то ли подирижировать, то ли отмахнуться от комаров. – Весна – пора… высоких чувств. Трубадуры по весне поют серенады. Рыцари…

«Тили-тили-тесто…» – негромко пропел кто-то насмешливый у Аси за спиной. Во втором ряду заскрежетал стул – это Фараонов показывал кому-то насмешливому кулак.

– Ах, Арсений Львович, какие там рыцари и трубадуры... – томно вздохнула с первой парты красавица Анна. – Это в ваши Средние века были рыцари. А сейчас… всё мелочь какая-то.

В классе фыркнули.

– Да, были люди в наше время… Впрочем, я не думаю, что нынешнее племя чем-то хуже. Вот скоро весна войдет в полную силу – они тоже покажут дамам рыцарское отношение. Верно, ребята?!

– Ну, вы посмотрите, Арсений Львович, ну на кого там опираться? – со злостью выкрикнула Анна. – Одни придурки и дегенераты.

Класс зашумел. «А сама умная, да?», «Тоже мне, принцесса стеганая», «Нравится – не нравится…», «Ах, Арсений Львович…» Кто-то под шумок хлопнул соседа свернутыми тетрадками по голове. Сосед, мирно раскачивавшийся на казенном стуле, от неожиданности потерял точку опоры и полетел тормашками вверх.

– Утихомирьтесь, господа! Фараонов, сядь на место. – Арсений Львович застучал по столу прессом для бумаг в форме ботинка. – И ты, Аня, успокойся. И это пройдет. Одноклассники надоели – в других местах тоже люди живут. Все придет в свое время, не беспокойся.

– А я хочу сейчас, – упрямо сказала Анна и тряхнула кудрями.

– Хочешь – дерзай, – согласился Арсений Львович. – Все в твоих руках. Вот мы в свое время даже с иностранцами переписку вели. С незнакомыми! Было такое поветрие – дружба по переписке.

– А как вы с ними знакомились? – полюбопытствовала девочка с косичками из первого ряда.

– Наугад. Писали, например: «Варшавский университет, факультет такой-то, самому прилежному студенту», – подмигнул Арсений Львович.

– Или студентке… – тихо заметила девочка с косичками.

– Да… Так о чем мы, бишь? О вашей успеваемости?

Европа за углом - 3

На подходе к дому Ася замедлила шаг. Сейчас, уже сейчас отведает она вожделенных булочек, запьет их горячим чаем с лимоном и… Что «и», Ася не знала, но вечер пятницы – это вечер пятницы. Да здравствуют домашние шлепанцы и пена для ванн с ароматом инжира! Впереди два дня личной жизни! Не прекрасно ли это?

Вот и подъезд. Ася машинально переступила через мокрый канализационный люк с налипшим на него резным осенним листом, обогнула деревянный заборчик клумбы, подошла к двери и, не останавливаясь, толкнула ее. Дверь поддалась – ага, значит, кодовый замок все еще не отремонтирован. Сосчитав ступени (9 и 11, как и вчера), Ася вбежала на второй, точнее, полуторный этаж – обиталище почтовых ящиков. Беглый взгляд на ящичные глазки – о, что-то белеется! Неожиданно. Что бы это могло быть? Ася давно уже не получала никакой корреспонденции, а газеты предпочитала покупать – для мамы, и инспектировала ящик скорее из ностальгии по той славной эпохе, когда ожидание свежего журнального номера доставляло ей столько мучительного блаженства.

Увидев на конверте, желтоватом и непривычно узком, в строке обратного адреса «…Столярову Андрею», Ася не сразу сообразила, что это Энди. В последнее время он не писал своего имени, ограничиваясь одним адресом. И еще Асе казалось, хоть руку на отсечение она бы и не дала, что в начале их эпистолярного знакомства Энди носил фамилию Плотников. «Однако, – подумала Ася, мысленно присвистнув. – Двако, Трико…». Постояла еще немножко с витающим где-то взглядом, зачем-то взвесила письмо на руке, прищурилась, хмыкнула и зашагала на свой этаж.

Признаться, она была рада. Энди не писал уже с полгода. А она привыкла время от времени получать от него весточки. Как подумаешь, что почти десять лет прошло, с тех пор как… Ася поймала себя на том, что давит кнопку звонка. Возиться с ключами было, как всегда, неохота.

– Иду, иду, Асечка. Уже иду, – всполошилось за дверью. Зашлепали тапочки, забренчала цепочка – дверь отворилась.

В проходе стояла асина мама с поварешкой в руках. Внимательно, чуть растерянно, она вгляделась в дочь сквозь стильные импортные очки в дымчато-темной оправе. Белая футболка на размер больше требуемого делала ее похожей на вратаря, а оранжевый с красным фартук сам походил бы на униформу быстропита, если бы не дородное блин-солнышко на аппликации.

– А я из вчерашних персиков компот варю. И булочки испекла, как ты любишь, – Мама счастливо захихикала, освобождая проход. – Ну, заходи скорей.

Европа за углом - 2

Лиса было ее секретное имя. Она сама его придумала, в один из периодов запойного чтения. С ней случались такие запои, в ранней юности часто, потом пореже, потом эпизодически. Хотя последний раз был давно, еще до того, как она устроилась на работу. А тогда она впервые прочла «Ассоль» и грезила обо всем. Решила жить по-новому, сменить образ, надела, как ни странно, брюки, ну и новое имя, разумеется, было совершенно необходимо. Им она называла себя, но себя настоящую. Для всех же остальных по-прежнему осталась Асей. И само созвучие имен – Ася-Ассоль заставляло сладко замирать сердце, ибо было, конечно же, не случайным, а неоспоримо свидетельствовало о том, что никакой это не вымысел, а самая реальная реальность и ей действительно суждено раскрыть в себе все лучшее и стать такой, какая она есть на самом деле.

Стемнело окончательно. Фонарь рядом с розовой высоткой отчаянно замигал, должно быть, пытаясь передать сигнал «SOS», но передумал и засветился ровным светом домашней горелки. Ася направилась к автобусной остановке, стараясь не наступать в лужи.

 

На десерт сегодня подали маршрутку. Маленькую и пузатую, из тех, что всегда вызывали у Аси ассоциацию с Ионой и чревом кита. Перспектива уподобиться этому персонажу восторга не вызывала, и Ася заколебалась. Подоспевшие ионы столпились перед автоматической дверью как журналисты перед важной персоной. Чаще всего в подобных ситуациях Ася предпочитала отпустить синицу и подождать журавля. Но сейчас… Откликнувшись на журавля с синицей, из памяти возникло неулыбчивое лицо тети Фриды, и Ася решилась. Два ближайших конкурента сразу оценили изменившееся положение и, досадливо морщась, полезли обратно на тротуар.

В маршрутке ее сразу придавили к стенке. Сумочка сползла с плеча и повисла на сгибе локтя, раскачиваясь при каждом толчке. Асе приходилось использовать одновременно свои скудные познания в школьной физике, навыки художественной гимнастики (когда-то она посещала секцию; как давно это было…), да еще и месмерический дар впридачу, чтобы не огреть вконец распоясавшейся сумочкой сидящую напротив даму по лицу. Дама упорно глядела в зашторенное окно, делая вид, что не замечает строящихся против нее козней. Ася старалась не смотреть ей в лицо, а боковым зрением представляла под слоем неяркой косметики лицо тети Фриды – в скафандровом шлеме, отороченном лисьим хвостом. «Только бы не ударить… А то начнет возмущаться на весь салон – стыда не оберешься».

Деньги за проезд Ася опять забыла приготовить заранее, а сейчас они раскачивались у нее на руке вместе с сумочкой. Прочие пассажиры уже совершили нехитрый ритуал, отправив дензнаки к водителю, как электроны по цепочке ионов в полупроводнике, и совесть их была покойна. В отличие от совести Аси: платить в маршрутке полагалось при входе. В других маршрутках об этом оповещала надпись крупными буквами под потолком и нарисованный рядом мелкий бес с трезубцем, для доходчивости. Была ли такая надпись в этой, Ася не знала. Зато играл на полную громкость «Владимирский централ» – это уж как водится.

В противоположном углу кто-то чихнул и тут же кто-то (может, он же) пробасил: «На остановке!» Маршрутка стала притормаживать, и Ася заерзала, освобождая дорогу. Дверь открылась, Асю обдало холодом, обладатель баса плюхнулся на дорогу, следом выбрались двое теноров, дверь поехала обратно и маршрутка, зафырчав, плавно восстановила утраченный запас скорости. 

Стало чуть свободнее, и Ася, дождавшись окончания перегрузок, исхитрилась и извлекла кошелек. Правда, заплатить при входе уже не получилось бы: через одну остановку ей надо было сходить. По-хорошему, сходить надо было через полтора перегона: остановка была слишком далеко, а путь от нее к дому лежал через рыночные ряды, которые в позднее время становились небезопасными. Говорят, там даже убили кого-то однажды, а выметаемые утренним дворником одноразовые шприцы Ася несколько раз видела сама.

«Попросить, чтобы остановил раньше? Да ну его, обхамит еще. Ишь ты, «по новой на этап». И деньги я сразу не заплатила… А у меня только крупные. Эх, зарекалась ведь ездить на маршрутках. То ли дело автобус: места много и кондуктор сам ходит. И шансон слушать не заставляют. Когда же эта песня, наконец, закончится?» Внезапно водитель выключил звук, не дождавшись окончания. Мыслям стало просторнее. Ася оглянулась и увидела сквозь стекло окна проезжающую надпись «Пластиковые окна» и граффити во всю стену под ней: белый всклокоченный попугай с крашеными ногтями и сигаретой в зубах. Это был условный знак, в этом месте Ася обычно просила остановить.

«Будьте любезны, возле попугая тормозните», – с легкой хрипотцой произнесла Ася неожиданно для самой себя. Водитель, не сказав ни слова, притормозил у обочины. Ася протянула сторублевую купюру. В просвете между кожаными подголовниками показался подстриженный русый затылок, и спустя полминуты водитель деликатно объявил: «Пожалуйста, ваша сдача. Сейчас я вам открою». Дверь, зажужжав, отъехала – со всей торжественностью, на какую была способна. Подобрав мысленный подол платья, Ася спрыгнула у края огромной лужи – вот и приехали!  Распрямилась, с удовольствием вдохнула терпкий воздух окраины. Маршрутка клацнула дверью и тронулась, топя в шуме двигателя органные переливы. Ася прислушалась, подмигнула попугаю и понеслась к знакомому подъезду.

Европа за углом - 1

Днем прошел дождь, теперь там и сям оживали мелкой рябью темнеющие озерца. Сумерки неумолимо занимали будний город, делая его зыбким и немножко призрачным. Под неслышимую мелодию «Болеро» из теплого и мерного метро появлялась цепочка людей и тут же рассыпалась по нечеткому множеству различных маршрутов – каждому свое. Вот прошла дама с объемистым пакетом, за ней лысоватый старичок в куртке перестроечных времен, затем появилась девушка.

Все спешат, спешила и она. Впрочем, нет, не спешила – походка ее была легкой и упругой. «День прошел, хорошо», – говорила походка. «А мама сейчас печет свои фирменные булочки, – вторили ямочки на щеках, – ммм… объедение». В двух шагах от выхода («Входа нет») сказал свое слово зябкий осенний ветер. «Свежо», – только и подумала девушка. Кокетливый сиреневый шарфик был того же мнения.

Прямо по курсу уходил в перспективу бульвар, обезлюдевший по поводу дождя. Немногочисленные прохожие срезали угол и переходили на другую сторону улицы. Лишь одинокий серый гражданин в плаще и шляпе пирожком исчезал на горизонте видимости аллеи. Девушку, однако, все это мало занимало, взгляд ее привычно отсутствовал, удачно дополняя чуть ироничную полуулыбку.

Странный мелкий рокот, похожий на вертолетное стрекотание, возник не то в окружающем пространстве, не то в голове девушки. Возник и вскоре растворился, напоследок перейдя в глиссандо. Бровь отреагировала сразу, легким взмахом возвращая взгляд на место. Ноздри зачем-то потянули влажный воздух. В самом звуке не было ничего удивительного, непонятно было только, откуда он мог взяться. До ближайшего дома расстояние довольно приличное – девушка скользнула взглядом по протянутым между корпусами проводам. «Как корабли на приколе», – в который уже раз подумала она  и невольно улыбнулась привычному сравнению – опять-таки в который раз.

Взгляд вернулся весьма кстати: на расстоянии вытянутой руки, оказывается, находился типичного вида бомж, бородатый, крючконосый и готовящийся произнести речь. «Подать ему или не подать? А если подать, то сколько?» – засуетились мысли. «Скажите, пожалуйста, как пройти в библиотеку?» – неожиданно густым и полным достоинства голосом произнес бомж.

Вот теперь взгляд вернулся окончательно и уставился на визави. Могучие глаза бомжа смотрели серьезно, сурово, но чуть вбок и насквозь. На массивный лоб («умище-то куда девать?») был нахлобучен выцветший треух, под которым выбивалась седина. «Как берет художника», – невпопад подумала девушка и перевела взгляд ниже. Из-под лацкана пальто торчала оранжевая сосулька шарфа – будто чей-то указующий перст. Светло-серые брюки не по сезону маскировались под цвет сумерек.

«Он про какую библиотеку? Центральная городская рядом с моим институтом, но это же далеко. А в этом районе... в конце улицы, кажется, есть… нет, это детская. А, наверное, ему нужна та, что в Доме Знаний, по синей ветке ближайшая станция, там подают булочки почти как у мамы. Ну, то есть не там, а в кафе на углу, но это неважно. Только как пройти туда, я не знаю». «Вот сюда, – она махнула рукой прямо в розовый фасад высотки напротив, – квартала… три». Бомж церемонно кивнул, повернулся и стал спускаться по лестнице в чрево метро. «Благодарю вас…» – «Куда же он? Тут же «Входа нет»… А впрочем, ему виднее. Постой-ка, как он сказал? Благодарю вас… кто? Лиса? Да нет, послышалось, конечно. Откуда он мог знать?»

Лиса было ее секретное имя. Она сама его придумала, в один из периодов запойного чтения. С ней случались такие запои, в ранней юности часто, потом пореже, потом эпизодически. Хотя последний раз был давно, еще до того, как она устроилась на работу. А тогда она впервые прочла «Ассоль» и грезила обо всем. Решила жить по-новому, сменить образ, надела, как ни странно, брюки, ну и новое имя, разумеется, было совершенно необходимо. Им она называла себя, но себя настоящую. Для всех же остальных по-прежнему осталась Асей. И само созвучие имен – Ася-Ассоль заставляло сладко замирать сердце, ибо было, конечно же, не случайным, а неоспоримо свидетельствовало о том, что никакой это не вымысел, а самая реальная реальность и ей действительно суждено раскрыть в себе все лучшее и стать такой, какая она есть на самом деле.